За гранью морали: образы детей в информационной войне

23.10.2019

Использование детей в пропаганде – очень эффективная, практически беспроигрышная стратегия. К ребенку не прилипают обвинения ни в измене, ни в шпионаже, ни вообще любая ответственность. Ни одно общество не готово воспринимать детей на войне иначе как невинных жертв. Тот, кто – заслуженно или нет – заработает себе славу обидчика детей, обречен на сокрушительное поражение в информационном поле. Правота всегда будет на стороне того, кто покажет себя их защитником, – это хорошо понимали авторы плакатов времен Первой и Второй мировых войн, это также хорошо понимали имиджмейкеры Сталина и Гитлера, которые навязывали массам образы обоих вождей с детьми на руках.

В наше время связанные с детьми сантименты обострились еще больше: информационное измерение конфликта с вспомогательного стал основным, а уровень толерантности к насилию упал как никогда низко. «Нет ничего такого, что может затвитнуть или запостить представитель правительства, чтобы затмить изображение мертвого ребенка», – говорит Питер Лернер, представитель пресс-службы Армии обороны Израиля.

История знает прецеденты, когда только одна детская фотография могла передать масштабную трагедию отчетливее, чем абстрагированные телевизионные сообщения, зажатые между спортивными новостями и прогнозом погоды. Например, в 1993 г. южноафриканский фотограф Кевин Картер привез из Судана снимок, известный как “Стервятник и маленькая девочка”. Опубликованный в The New York Times, снимок обеспечил Картеру не только Пулитцеровскую премию, но и славу еще одного стервятника: фотограф не мог ответить на многочисленные вопросы читателей о дальнейшей судьбе девочки. Оказалось, что Картер позаботился об эффектной композиции в кадре, но проявил равнодушие к реальной героини своего фото. Эмпатия, которую намеревался вызвать фотограф, оказалась значительно сильнее, чем он ожидал.

Другой пример – снимок “Ужас войны” (1973 г.) еще одного пулитцеровского лауреата Ника Ута, фотографа Associated Press. Тот снимок стал одним из самых сильных образов войны во Вьетнаме. На этом фото – группа детей, которых настигла атака напалмовыми бомбами. Они бегут из искаженными от боли и ужаса лицами, в том числе – центральный персонаж, девятилетняя Ким Фук, которая сняла с себя горящую одежду. Примечательно, что в противовес Картеру, Ник Ут доставил детей в госпиталь.

В сентябре 2015 года мир еще раз убедился в том, какой сильный эффект может иметь фотография с запечатленным детским страданием. Турецкая фотограф Нилюфер Демир отразила трагедию сотен тысяч безликих сирийских мигрантов посредством трагедии одного человека, к судьбе которого трудно оставаться равнодушным. Этим человеком стал Алан Курди, трехлетний беженец курдского происхождения, погибший в результате попытки его семьи пересечь Средиземное море.

Алан Курди – не единственный сирийских мальчик, который на определенном этапе оказался весомым медийным персонажем, использованным на информационном фронте сирийской войны. Рядом с ним внимание мировой общественности на том или ином этапе привлекли Омран Дакниш, жертва авиабомбардировок Алеппо со стороны проассадовских войск (август 2016 г.), а также Хасан Диаб, жертва химической атаки в городе Дума (7 апреля 2018 г.). Обоих медийных персонажей, пятилетнего Омрана и одиннадцатилетнего Хасана, пытались нейтрализовать российские (а также китайские) медийные войска, подвергая сомнению аутентичность сюжетов, героями которых они стали. Частично россиянам удалось перехватить обоих персонажей, снять свои сюжеты из одним и отцом другого, опровергнуть обвинения в адрес ассадовско-российских сил и перевести стрелки на подлый, “фейконосный” Запад. Вместе с тем, создатели российских сюжетов тоже были заподозрены и разоблачены, оставляя обывателю основания доверять той стороне, которая ему более симпатична. Война ведь еще не закончилась. А информационная ее часть не закончится никогда.

 

Анна Франк как бренд

Присутствие Холокоста в послевоенной мировой культуре – это мириады воспоминаний, свидетельств, научных исследований, но всё же ключевое, краеугольное значение имеет дневник 13–15 летней Анны Франк, характерный своей взрослой проблематикой, зрелостью суждений, художественностью и афористичностью. С момента публикации прошло более 70 лет, а текст дневника продолжает жить своей жизнью, регулярно появляются поводы для новых, дополненных изданий, включающих скрытые отцом страницы, неизвестные ранее отрывки, заклеенные абзацы, предыдущие версии, которые в свою очередь вызывают новые исследования и неожиданные трактовки. The New York Times: «Подлинное издание дневника Анны Франк» (1989). Fresh Air: «“Окончательное издание” дневника Анны Франк» (1995). News24: «Недостающие страницы теперь включены в дневник Анны Франк» (2001). Утро.ру: «Дневник Анны Франк получил продолжение» (2007). The Guagdian: «“Грязные” шутки Анны Франк, найденные на страницах дневника, которые она прикрыла» (2018). Die Welt: «Набросок романа Анны Франк заново открыт» (2019).

Этот дневник мог навечно затеряться в архивах, в лучшем случае – стать достоянием узкого круга историков. Вместо этого его завели в массовую культуру, множество раз проинтерпретировали десятками и сотнями фильмов, мультфильмов, графических новелл, комиксов, театральных постановок, выставок. Даже обвинения в неаутентичности и акты вандализма против книги (в частности ее японского издания) тоже работают на популяризацию трогательной истории Анны Франк, закрепляют за несовершеннолетней автором статус представительницы целого поколения европейских евреев, которым не суждено было пережить свое детство.

Образ Анны Франк просматривается в ее достойных последовательницах, несовершеннолетних деятельницах с бронированной репутацией, способных тонким девичьим голоском потрясать мировое медиапространство. А именно:

  • Полина Жеребцова с ее чеченскими дневниками, которые она начала вести в девятилетнем возрасте в Грозном, и в которых рассказала миру об ужасах Первой и Второй чеченских войн, задокументировала не одну российскую ракету, не одну искалеченную судьбу. Der Spiegel: «“Дневник Полины” может потрясти мир, как это сделал дневник Анны Франк. Это так же угнетающе, просто и трогательно».
  • Малала Юcуфpай, пакистанская активистка, которая привлекла внимание мировой общественности к ужасающим нарушениям прав человека в условиях режима талибов. Малала вела блог на BBC в одиннадцать лет и получила Нобелевскую премию мира в семнадцать. Перед этим – премию Анны Франк. Ее книга “Я–Малала” переведена на сорок языков. St. Louis Jewish Light: «История невероятно смелой Малалы Юсуфзай напоминает голос другой смелой 14-летней девочки: Анны Франк…».
  • Фара Бейкер, жительница Газы, которая в шестнадцать лет стала популярной благодаря своим сообщением в Twitter. В них она, находясь в зоне ракетных обстрелов, документировала военную операцию Израиля против Палестины (“Нерушимая скала”, лето 2014 г.). Ее англоязычный аккаунт приобрел огромную популярность, став важным источником информации о военной операции для ведущих западных изданий, склонив медийный дискурс об израильско-палестинском конфликте на сторону палестинцев. Феномен Фары подробно проанализировал британский журналист Дейвид Патрикаракос: «Для палестинцев Фара была идеальным брендом: страдающим ребенком. В большой пропагандистской драме, разыгравшейся между Израилем и Газой, Фара теперь официально была звездой». India.Com: «Твиттер Фары Бейкер во время конфликта между Израилем и Хамасом может быть современной версией дневника Анны Франк во время Второй мировой войны».

 

Дети-фейки

Если во время войны выигрышного детского образа не хватает, его следует обязательно придумать. Так наряду с благородными последовательницами Анны Франк возникают и фальшивые ее ремейки. Такие как Наира ас-Сабах, 15-летняя кувейтская девушка, которая в октябре 1990 г. выступила перед Комиссией по правам человека Конгресса США. В трогательном спиче она рассказала о своем временном пребывании в Кувейте и волонтерской работе в госпитале: «Когда я была там, я видела, как иракские солдаты заходили в больницу с оружием. Они вынули детей из инкубаторов, взяли инкубаторы и оставили детей умирать на холодном полу».

Свидетельства Наиры были максимально растиражированы ведущими телеканалами, их неоднократно цитировали сенаторы США и президент Джордж Буш-старший, обосновывая необходимость защитить Кувейт от иракской агрессии. Лишь впоследствии оказалось, что Наира была дочерью кувейтского посла в США, а ее показания организовала PR-компания American Hill & Knowlton по заказу кувейтской стороны.

Заметим, что фейковые образы детей бывают мастерские, а бывают бездарные. Наира была успешным фейком, ведь выполнила свою непосредственную миссию: привлекла США и их союзников к участию в войне в Персидском заливе на стороне Кувейта. Дальнейшие разоблачения не имели никаких практических последствий для организаторов аферы (кроме разве что незначительных имиджевых потерь, которые всегда можно компенсировать или похоронить под завалами более масштабных событий).

Этого не скажешь об еще одном прецеденте, связанным с неожиданной актуализацией довольно известной картины художника Уроша Предича “Сирота на могиле матери”, датированной 1888 годом. Спустя более века, в 1994 г., ее применили в пропагандистских целях в контексте сербско-боснийского конфликта: белградская газета Vecernje Novosti опубликовала картину в черно-белом варианте, пытаясь выдать за (якобы сделанную полтора года перед тем) фотографию осиротевшего сербского мальчика, всю семью которого якобы убили “мусульмане (боснийцы) возле Сребреницы”. Первое предложение заметки под фото: «Самые большие жертвы войны – дети».

Конечно, использование известной картины, выставленной в Национальном музее Сербии, не говорит ни об умении, ни о старания авторов этой фальшивки. В связи с чем, нельзя не согласиться с замечанием Ненада Стефановича: «Единственное, что до сих пор неясно – почему не использовалась какая-то более тонкая техника, менее известная иллюстрация, которую не мог бы узнать любой, проведший хотя бы день в старшей школе». Фейк о сербском сироте не только не выполнил своей задачи, но и еще больше настроил глобальное общественное мнение против сербской стороны в противостоянии на Балканах, войдя в хрестоматии пропаганды.

 

Кремлёвские дети-фейки

Что оставит после себя российско-украинское противостояние в Донбассе следующим поколениям? Учитывая то, что человечество чем дальше, тем больше склонно мыслить образами-мемами, большие шансы быть первым в ассоциативном ряду имеет пресловутый распятый мальчик, сюжет о котором показали 12 и 13 июля 2014 по российскому Первому каналу.

На тот момент Кремль уже активизировал свою агентуру на территории Украины, организовал беспорядки в стратегических местах юго-востока страны, послал диверсионные группы на ее территорию, захватил и аннексировал Крым, провозгласил т.н. “народные республики” в Донецке, Луганске и почти сумел сделать то же в Харькове и Одессе. Чтобы не выглядеть в глазах мирового сообщества явным агрессором, России следовало выставить неправой украинскую сторону, обвинить ее в “фашизме”, показать ее “преступления”. Архитекторы российской телевизионной реальности знали, какими эффективными являются детские образы для демонизации врага, поэтому появление распятого мальчика было почти неизбежным. Как и, скажем, появление десятилетней девочки, погибшей в Петровском районе Донецка в результате обстрелов украинских военных (фейковость этой истории доказала BBC).

Распятый мальчик надолго стал символом неумелой, кустарной, но напористой и самоуверенной пропаганды (прошло пять лет, а его до сих пор активно используют в качестве имени нарицательного). Скандальное дело Лизы, которое тоже раздул российский Первый канал с целью обострить противоречия в немецком обществе, по крайней мере было сконструировано на основе реальной истории из реальным тринадцатилетним лицом, действительно пошедшим в школу и исчезнувшим на некоторое время.

Зато распятый мальчик из Славянска, как выяснилось, не имел за собой ни самого мальчика, ни его родителей, ни заранее подготовленных свидетелей (одной сомнительной дамы в кадре явно мало), ни поддельных фото- и видеоматериалов, ни каких-либо других доказательств акта “распятия”. Трудно понять, на кого рассчитывали создатели фейка, если не на лишенного критического мышления зрителя-идиота, склонного принимать все, что ему подсовывает телевизор.

Характерный признак кремлёвской пропаганды – критически большой процент откровенной лжи, которую легко проверить и опровергнуть. Пропаганда такого низкого качества была эффективной в XX в. с его железными занавесами и монополией на информацию. В наше время она может быть эффективна только на коротком временном отрезке, ее срок годности измеряется днями, максимум неделями. О фейке с распятым мальчиком даже этого не скажешь: авторы сконструировали его из химически чистой лжи, подарив зрителям почти эталонный антифакт. Поэтому, конечно же, эту историю начали разоблачать через считанные минуты и часы после выхода в эфир. До сих пор не зафиксировано никого, кто бы в нее поверил (такие, вероятно, есть, но они не признаются). Не додав украинской стороне новых врагов, распятый мальчик безвозвратно дискредитировал своих создателей. Прежде всего благодаря этому мальчику в мировой прессе укоренилось скептическое отношение к российским государственным медиа, при упоминании о которых на ум обозревательнице Frankfurter Allgemeine Zeitung (как и десяткам других авторов) приходят «хаос в западных странах», «мигранты, которые изнасиловали русскую девочку» и «националисты, которые распяли трехлетнего мальчика в Украине».

Распятый мальчик отличается тем, что из всех раскрученных с пропагандистской целью детей он наиболее ненастоящий (характеристика “наименее настоящий” была бы слишком мягкой). Именно это обстоятельство делает его таким живучим на просторах медиареальности. Пройдут года, а он и дальше будет висеть на доске объявлений центральной площади города Славянска памятью о бездарных пропагандистах, которые не умеют делать свои темные дела на совесть.

 

Юрий Мельник
Кафедра зарубежной печати и информации
Львовский национальный университет имени Ивана Франко (Украина)

Поиск по тегам

Юрий Мельник Пропаганда образ детей информационная война

читать материалы схожей тематики